Он быстро натянул брюки и, накинув на голое тело рубашку, спустился в гостиную. Там беспокойно метались слуги и мрачной группой стояли люди в белых халатах. Между собой они говорили по-латыни. «Старушке плохо», — догадался председатель.

К нему подошел один из прачей и, печально заглянув в глаза, что-то сказал. Как ни мизерны были познания Николая в языках, по тому, как были сказаны слова, председатель товарищества понял: мадам Фандерфлит отошла в другой мир. Он оглядел комнату — шкатулки с документами не было видно. Ее унесли и спрятали вечером. «Сделано вовремя!» Он подошел к окну, на котором тускло светилась бронзовая капсула. Угол занавески, закрывающий окно, отодвинулся, смуглая мальчишеская рука схватила капсулу, и рука вместе с капсулой исчезла.

— Держи вора! — хотел было крикнуть Николай, но вовремя вспомнил, что крик, изданный им, никем понят не будет, и отдернул занавеску. В саду мелькали какие-то тени, разбегались слуги, некоторые тащили на головах узлы и набитые всевозможным барахлом коробки. «Ах да! Старуха не платила им жалованья!..»

Завтрака не будет. Больше ничего не будет. Дом рушится, как рушатся великие империи и самые крошечные нищие государства. Надо бежать. Не хватает только объяснений с местной полицией.

Врачи и слуги ушли из комнаты. Председатель перелез через подоконник и прыжками, перемахивая через клумбы, бросился к выходу из усадьбы.

На востоке небо бледнело. Начинался робкий девичий рассвет.

Желтый автобус оторвался от спущенного на землю самолетного трапа, описал по летному полю петлю и подкатил к дверям аэровокзала северной столицы. Что-то кольнуло Николая: в толпе замерших в приветственном экстазе встречающих не было рыжей шевелюры и матросской рубахи Кочегарова. Председатель, не останавливаясь, прошел стеклянные двери, миновал зал ожидания, заполненный томящимися в креслах неудачниками с задержанных рейсов, вышел на площадь, не торгуясь, взял такси и, бросив водителю: «Парк растениеводства», откинулся на сиденье.

В городе умирало лето. В небе плыли надувные резиновые облака. Зеленую крону деревьев уже пробили желтые осенние пряди. Навстречу несся поток автомобилей, мчались, качаясь на асфальтовых волнах и роняя верткие гаснущие искры, троллейбусы.

Начался город. Поднялись в полный рост и унеслись прочь дома той вычурной архитектуры, которую презрительно называют «сталинской», но в которые охотно, путем хитроумных обменных комбинаций, вселяются и демократы, и монархисты.

Под колесами взгорбился, подбросил машину, оборвался мост через канал, промелькнули зеркальные двери театра. К стеклу с обратной стороны было приклеено написанное от руки объявление: «Идиот на малой сцене». Пересекли широкий главный проспект, зеленью брызнули деревья исторического сада. Великий баснописец, окруженный бронзовыми козлами и виноградом, безразлично посмотрел вслед такси. Засеребрилась, вздыбилась, ухнула под мост река. Снова потек проспект. Около агентства «Аэрофлота» грузили в автобус чемоданы и сумки феминистки. Над их баулами реяли плакатики «Балалайку в симфонический оркестр».

«Не иначе как, борясь с изнасилованием, они все же побывали у музыкантов», — решил председатель.

Над крышей такси прогрохотала идущая в город электричка, поднялись знакомые вязы и сосны. Сейчас будет дом…

Машина вылетела на последний поворот и с размаху остановилась. Улица была перегорожена полосатыми красно-белыми барьерами, стеной стояла милиция, оттесненная ею толпа кольцом окружала пустой с черными окнами козьмапрутковский дом.

— Все, шеф… Дальше ходу нет. Рассчитывайся… Что они тут делают? Только без сдачи, — скороговоркой проговорил водитель.

Бросив ему зеленую бумажку, недоумевающий Николай выбрался из машины и, холодея от дурного предчувствия, подошел к милиционеру.

— Отчего тут народ, что происходит? — спросил он.

— Что надо, то и происходит, — ответил остроумный милиционер и поиграл резиновой дубинкой. — Не напирайте, не напирайте, гражданин. Прохода нет.

— Но мне надо в этот дом. Я в нем живу.

— Никто в нем не живет.

— Как не живет? — Резиновые облака в небе над головой председателя тревожно задрожали. — Я в нем начальник. Там мои жильцы, мои вещи… Что делают с моим домом?

Подошел майор и, выслушав сбивчивые объяснения Николая, поморщился:

— Если вы из этого дома, то должны знать… Отойдите, отойдите, не мешайте людям работать.

— Взрывать его будут сейчас, миленького, — пропела, вывернувшись откуда-то сбоку, остроносая мышиная старушка в зимней кофте. — Сказали, будут в двенадцать, я пришла, уже половина первого — и не взрывают.

— Как взрывать? — ахнул Николай. — Постойте, постойте, господа. Что все это значит? Его нельзя взрывать. Он — памятник истории!

— Еще раз прошу, не напирайте, — на этот раз уже совсем сурово крикнул милиционер. — Не для вас оцепление, что ли?