Читаем Судьба средней линии полностью

При обсуждении проблем традиционной обособленности русских евреев автор использует дореволюционную Еврейскую энциклопедию, ясное дело, ассимилянтскую по преимуществу, воюющую из своего петербургского далека с этой обособленностью. Наоборот, для осмысления событий первой четверти XX в., прежде всего - революционного периода, Солженицын прибегает к решительно антиассимилянтскому израильскому изданию Краткой еврейской энциклопедии, по которому, уход русских евреев в революционное движение это позорное бегство от единственно верного сражения за Эрец Исраэль3.

Автора книги можно упрекнуть в чем угодно, только не в беспристрастности. Исполненный сословных, религиозных и психологических предрассудков, до смешного безграмотный отчет Державина - первый полномасштабный чиновничий донос на евреев России - назван, с симпатией, первым свидетельством просвещенного и государственного русского человека (с. 46). Доносы маскилов, еврейских просветителей, угодливо ищущих милости властей, цитируются обильно, без критического разбора, как "голоса", заслуживающие бесспорного доверия и уважения (с. 50). Антиеврейские пассажи Аксакова даны целиком, а филосемитские Салтыкова-Щедрина - с искажающими смысл сокращениями (с. 197-198).

Инсинуации Брафмана против Alliance Israelite Universelle, пахнущие типографской краской "Протоколов", приводятся обильно и производят, благодаря авторскому самоустранению, тот же эффект, что и "Протоколы" (с. 179). Или нечто совсем запредельное: в разгар дела Бейлиса Розанов публикует неслыханные по силе обвинения (и таланта) памфлеты, истерически обличает евреев в употреблении христианской крови - автор книги "Двести лет вместе" упоминает Розанова как умеренного и сбалансированного критика, обеспокоенного "потерей меры" в современной ему еврейской прессе (с. 447).

Чем субъективнее, жестче, резче критика в цитируемых источниках, чем она обвинительней - тем лучше. Солженицын проговаривается в начале книги: его цель - рассеять "обвинения ложные" и напомнить об "обвинениях справедливых". Он и работает как прокурор, не дающий оправдаться, не принимающий никаких возражений.

Благодаря этой счастливой находке "голоса", о которых так печется Солженицын, из обвинений (ложных или справедливых) превращаются в доносы, с которыми автор, по умолчанию, солидаризуется. У подсудимого русского еврейства как бы нет и не может быть последнего слова.

Представляете себе историю Гулага, составленную на основании доносов, где голос молчащего большинства заглушен, где свидетельские показания читаются обвинительным тоном и где последнее слово всегда за свидетелем обвинения. Вот такую историю русских евреев и написал Солженицын 4.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Ляпсусы и ошибки у Солженицына на каждом шагу. Их хватило бы на издание отдельной брошюры авторских перлов - в назидание потомкам.

Каждый из этих перлов грозил бы студенту-историку двойкой или в лучшем случае переэкзаменовкой, но классику все позволено.

Мысль бл. Августина о запрете истребления евреев автор преподносит как "простодушную грубую прямоту" Державина (с. 52).

Библия у Солженицына написана на иврите (с. 165), то есть современном еврейском языке, а не на древнееврейском, как следовало бы. Формулировка "будь человеком на улице и евреем дома", восходящая к немецкому еврейскому просвещению XVIII в., приписана И. Гордону, русско-еврейскому поэту XIX в. (с. 178). Хасиды, появившиеся на исторической сцене в последней трети XVIII в., у Солженицына уже в XVII в. эмигрируют в Палестину (с. 255)5.

Ключевая аристотелианская цитата из одного еврейского документа именуется - с нескрываемой насмешкой, разоблачающей невежество автора книги - "одной из многих удивительных мыслей" (с. 228).

Большинство ошибок у Солженицына - тематические. У профессионалов они называются фрейдистскими оговорками. Государственный секретарь Перетц выкрест во втором поколении, и ближе к концу книги Солженицын об этом упоминает, но в начале книги он все равно зачисляет его в евреи, чтобы показать, что, мол, вот какая Россия толерантная страна: еврей мог дослужиться даже до государственного секретаря!

Обрусевший пруссак, потомственный дворянин фон Канкрин, министр финансов при

Николае I, назван, вероятно, с той же целью, "сыном раввина" (с. 281)!

Когда того требует концепция, автор не отличает евреев от выкрестов (христиан), и вот уже оказывается, что при Петре в России евреям были распахнуты двери (что полная ахинея). Испанская инквизиция позавидовала бы проницательности Солженицына: он способен определить limpireza de sangre (чистоту крови) в четвертом и пятом поколениях.

Саксонский купец Грюнштейн был лютеранин, перешел в православие, в симпатиях к иудейским древностям замечен не был, но Солженицын все равно причисляет его к евреям, занимавшим видные посты при Елизавете (с. 29-30), чтобы подчеркнуть, как любвеобильна матушка-Россия6.