Читаем Самое темное узилище полностью

Ярость. Абсолютная ярость переполняла Атласа. Он резко отпустил свою партнершу – не мог припомнить ее имени – и она ахнула, протестуя. Не утруждаясь объяснениями, он пошел прочь от нее. Ярость продолжала растекаться по всем уголкам его сознания, пока он взбирался по ступеням, которые вели к клеткам пленников, к камере Ники.

Его имя – на ее спине. Как смеет она позволять другому мужчине касаться ее губ?

Дойдя до места, он поднял руку и значок на его запястье, заставил решетку отъехать в сторону. Несколько пленников сидели у дальней стены. Страстное желание читалось в их лицах, они наблюдали, как низший бог Тьмы и богиня Силы начищали друг другу миндалины. Они на самом деле были так поглощены этим, что даже не бросились к Атласу и не попытались сбежать. Или, возможно, причиной тому была боль, которую они испытали бы, если бы попытались. Ему стоило только нажать кнопку – их ошейники превратили бы их мозги в ошметки.

Ника стонала так, будто ей действительно нравилось то, что Эреб делал с ней. Красная пелена застлала взор Атласу. Как она смеет! Скрипя зубами, он схватил Нику за ворот и притянул к себе, прочь от Эреба.

Она охнула. В отличие от аха блондинки, к этому звуку он не остался безразличен. Захотел проглотить его – и сделать что-то, что угодно, чтобы заставить Нику издать его опять.

«Что это со мной?»

- Эй, - рявкнул Эреб, по-дурацки протягивая к Нике руки, чтоб завершить начатое. – Мы были заняты.

Хмурясь, Атлас ударил его в грудь. Более слабый, тот отлетел назад, врезаясь в своих товарищей-заключенных. Вскочил на ноги, чтобы ответить, рассмотрел, кто нанес удар и замер, раздувая ноздри.

- Еще раз к ней прикоснись, - процедил Атлас, - и я сниму с тебя ошейник – вместе с твоей головой.

Бог побледнел, наверное, даже захныкал.

- Все равно она того не стоила.

За эти слова Атлас также мог его убить.

- Сатиры рогатые, что ты делаешь? – потребовала ответа Ника, внезапно оживляясь и привлекая внимание к себе. Обернувшись, она впилась в него взглядом. – Я могу спать с кем захочу. И знаешь, я даже могу выбрать одного из твоих друзей.

Несмотря на ее пылкие речи, дыхание её было ровным – а не было бы, если б это Атлас целовал ее, - на щеках не было румянца, и даже соски не затвердели. Наконец что-то охладило самое яркое пламя его злобы.

- Просто закрой рот.

Он взял ее за руку и потащил прочь из камеры. Решетка закрылась за ним автоматически.

- Сатиры рогатые, что ты делаешь? – снова сказала она, пытаясь вырваться. Она никогда не была из тех, кто готов беспрекословно покориться.

- Сатиры рогатые, что ты делала? – парировал он. Достигнув начала лестницы, остановился. Блондинка, которая оказалась богиней Памяти – как там ее зовут? Мини? Нет, но близко. М и М? Минизон? Ближе. Мнемозина. Да, точно – Мнемозина и трое воинов, избранных охранять Тартар сегодня, уставились на них.

- Что? – рявкнул Атлас. По крайней мере, Ника перестала сопротивляться. Замерла рядом с ним, переводя взгляд с него на них и обратно.

- Ты не можешь так запросто выводить пленников, - заявил Гиперион, бог Света. Он был красавчиком, хоть и бледным, как и предполагал его титул, и лучше бы Нике не рассматривать его в качестве кандидата на свое ложе.

- Я не вывожу ее, - сдавленно ответил Атлас. – Я ее перемещаю.

«В отдельную камеру, где никто не сможет прикоснуться к ней своими грязными, отвратительными губами. Где никто не сможет лапать ее тело.»

Однако в его решении не было никакого сексуального подтекста. Он просто не желал, чтобы она испытывала хоть какое-то удовольствие. Она не заслужила этого.

- Почему? – Мнемозина смотрела на него с любопытством, ни намека на огорчение или ревность не было в ее лице.

«Почему?» – спросил он у самого себя. Богиня памяти месяцами жаждала встреч с ним, постоянно его призывала. Прошлой ночью она даже заявилась голышом в его дом.

О да, она была прекрасна, и он почти поддался и хотел возлечь с ней. Его тело бушевало после того, что случилось с Никой, и он отчаянно жаждал разрядки. Но, так и не завершив начатое, отослал настойчивую богиню прочь. Он почувствовал себя слишком виноватым. Так, словно он изменял Нике. Глупость-то какая. С Никой его связывала только взаимная ненависть.

Кроме того, кому захочется быть с женщиной, которая никогда не забудет твоих ошибок? Которая будет помнить все твои проступки? Не ему. И все же он перенесся в дом Мнемозины этим утром и пригласил ее провести с ним день, только для того, чтобы привести ее в тюрьму утром. Он странно ликовал при мысли о том, что будет бравировать ею перед Никой.