Читаем Райнхард Гейдрих — паладин Гитлера полностью

Взгляд Гиммлера за стеклами пенсне становится вдруг холодным. Терпение, с которым эсэсовский маршал дискутировал о целесообразности решений фюрера со своим пражским подчиненным, исчерпано. Только теперь Франк начинает понимать, что он приехал хлопотать о заранее проигранном деле. Гиммлер лжет. Он утверждает, что фюрер решил все сам, не спросив его. А затем проговаривается, что они обсуждали с Гитлером кандидатуру преемника Гейдриха, они говорили о фон дем Бахе. А его, Франка, сразу же исключили из игры. Но почему же? Почему? Разве то, что он хорошо справляется с обязанностями статс-секретаря, может помешать ему стать протектором? Фон дем Бах, видите ли, устроил бы им такую же кровавую баню в Чехии, какую он учинил в Польше и на Украине. А что он, Франк, недостаточно надежен? Забыли они, что ли, кто организовал первые казни на первой территории, присоединенной к рейху? Кто проявил больше суровости к пражским студентам 17 ноября 1939 года? Протектор или статс-секретарь? Черт возьми, спросите в Праге. В каждом кабаке вы услышите, что единственное человеческое в Карле Германе Франке — это его стеклянный глаз. А теперь, видите ли, и Гиммлер сомневается в способности группенфюрера СС Франка действовать в протекторате без всякого снисхождения. Чехи дорого заплатят за это.

Гиммлер. Хочу верить, что вы согласны с принятым решением.

Франк. Рейхсфюрер, я говорю вам совершенно откровенно и без преувеличений, что считаю себя лично ответственным за проведение политической линии нашего вождя и СС в протекторате.

Гиммлер. Значит, все в порядке, Франк. А ваши опасения, касающиеся сотрудничества с новым исполняющим обязанности имперского протектора, я хочу рассеять. Я самолично дам Далюге инструкции насчет того, что будет делать он, а что вы. Да я и сам приеду в воскресенье или в понедельник в Прагу и лично во всем разберусь.

Франк. Благодарю вас, рейхсфюрер.

Гиммлер. Ну, а как себя чувствует Гейдрих?

Только теперь вспоминает он о том, кто как раз в эту минуту пришел в сознание после наркотического сна в пражской больнице. Прошло всего 24 часа после взрыва бомбы. Медведь корчится, но еще жив, а шкуру его уже поделили.

«После того как я доложил рейхсфюреру Гиммлеру о состоянии здоровья обергруппенфюрера, речь зашла о его заслугах. Мою позитивную оценку рейхсфюрер поддержал, заметив, что он считает Гейдриха выдающимся, единственным в своем роде политическим деятелем. При последних словах рейхсфюрера зазвенел гонг, означавший приглашение к обеду. Мы направились к блоку, где находится столовая главной ставки. По дороге я увидел самого фюрера. Он выходил из блока фельдмаршала Кейтеля в сопровождении других маршалов и генералов».

Фюрер останавливается, оглушенный щелканьем каблуков и криком: «Хайль Гитлер!» На миг застывает весь паноптикум. Моментальный снимок, который придворный фотограф фюрера профессор Гофман обозначил бы «Перед блоком № 18».

Гитлер — выставивший ногу вперед, слегка сгорбленный. Руки ищут на плаще пояс, которого нет на нем. Его блуждающие глаза наполовину прикрывает козырек фуражки, надвинутой на лоб. Узкая полоска усов, как бы продолжающих губы, которые все время произносят: «А!», даже когда он молчит. Он — воплощение раздраженного неудовольствия.

На расстоянии шага позади фюрера стоит застывший генерал-полковник Гальдер, начальник генерального штаба, в старомодном пенсне и (по мнению Гитлера) со старомодными представлениями о стратегии.

Фельдмаршалы Кейтель и фон Бок с двух сторон выглядывают из-за спины Гитлера, как будто подсказывают ему при карточной игре.

В толпе — генерал танковых войск Рундштедт, командующий армейской группой фон Клейст и многие другие позолоченные воротники и лампасы. В фокус уверенно проталкивается и начальник оперативного отделения, молодой генерал-майор Хойзингер.

Короткая экспозиция не позволит отретушировать снимок. Поэтому имперский фотограф Гофман наверняка уничтожил бы эту пластинку, чтобы никто не мог заметить ту напряженную атмосферу, которую она запечатлела. Сегодняшнее обсуждение ситуации над картами генерального штаба кончилось плохо. С тех пор как Гитлер прогнал фельдмаршала фон Браухича и взял в свои руки верховное командование, в блоке № 18 господствует нервозность. План «Барбаросса» хромает на обе ноги, и положение на фронте уже вышло за пределы понятия «planmassig»[59]. Объявленное Гитлером весеннее наступление 220 пехотных и 30 танковых дивизий приостановилось, 3 миллиона пар ног в сапогах топчутся на месте от Финляндии до Крыма. Неожиданный контрудар советских войск под Харьковом поставил блок № 18 перед необходимостью принимать тягостные решения.

Многие генералы из высшего командования начинают понимать, что если темп и наступательная способность войск будут утрачены, а стратегические цели не будут достигнуты, то война проиграна.

Еще недавно Гитлер фантазировал на тему о том, что большое весеннее наступление окончательно выведет из игры военную мощь Советского Союза. Тогда он сразу же бросит вермахт на Англию.