Читаем Лермонтов полностью

Знал почти наверняка и девушку, к которой так неудачно посватался Иван Киреевский. На это предположение наводит уже одна ее фамилия: Арбенева. Наталья Петровна Арбенева. Изменив две буквы в натуральной российской фамилии, Лермонтов нашел удовлетворившее его слух имя для героя: Владимир Арбенин в «Странном человеке», Евгений Арбенин в «Маскараде». К тому же осенью того же, 1830 года, когда, напоминаю, Лермонтов решился написать прозой пьесу из современной жизни, и притом из жизни московской, братья Киреевские вновь привлекли к себе внимание «всей Москвы». Узнав из газет, что в России холера, они оба, обезумев от беспокойства, вернулись домой! Федору Тютчеву, жившему в ту пору в Мюнхене, такое безрассудство и в голову бы не пришло. Но Иван и Петр Киреевские недаром были сыновьями Василия Киреевского, которого, при всем уважении, даже люди, вполне расположенные к первому мужу Авдотьи Петровны Елагиной, считали странным человеком.

Вторая часть лермонтовского диптиха «Странный человек» кончается тем, что главный герой драмы Владимир Арбенин лишается рассудка и, видимо, в состоянии безумия кончает с собой. Старшие сыновья Авдотьи Петровны, при всех своих странностях, умерли естественной смертью. Но вот что удивительно: Гершензон, вглядываясь в странную жизнь братьев Киреевских, в принципе, не буквально, согласен с суждением Лермонтова о герое «Странного человека». Сравните.

Лермонтов о Владимире Арбенине (устами одного из Гостей):

«У него нашли множество тетрадей, где отпечаталось все его сердце…»

И далее в ответ на бестактную реплику недалекой светской Дамы (дескать, сумасшедшие очень счастливы: ни об чем не заботятся, ничего не боятся):

«А почему вы знаете! они только не могут помнить и пересказывать своих чувств… В их голове всегдашний хаос; одна только полусветлая мысль неподвижна, вокруг нее вертятся все другие и в совершенном беспорядке… люди, которые слишком близко взглянули на жизнь, ничего более не могут в ней разобрать…»

Гершензон о Петре Киреевском:

«Прослеживая жизненный путь Киреевского, читая и перечитывая груду пожелтевших листков его писем, невозможно отделаться от странного, почти жуткого чувства. В Киреевском есть что-то призрачное, пугающее; за деловитой полнотой его жизни чувствуется зияющая пустота, за твердостью воли – безличность. Знаешь наверное, что он был, видишь и осязаешь то, что он сделал, и все-таки впечатление призрачности остается, несмотря на всю достоверность. Двадцати одного года из-за границы Киреевский пишет: “Только здесь, где я раздвоен… вполне осязаешь ту громовую силу, которая называется судьбою, и перед ней благоговеешь, чувствуешь полную бессмысленность мысли, чтобы она была без значения, без разума, и остается только один выбор между верою и сумасшествием”».

Гершензон об Иване Киреевском:

«Понять мысль, которою жил Киреевский, можно только в связи с его жизнью, потому что он не воплотил ее ни в каком внешнем создании. Он ничего не сделал и очень мало написал, да и в том, что им написано, эта мысль скорее скрыта, чем выражена… Он был лишний человек, как и все передовые умы его времени: это основной факт его внешней жизни».

Братья Киреевские и Наталья Петровна Арбенева-Киреевская – не единственные реально существовавшие люди, которые могли бы «узнать себя», если бы юношеские драмы Лермонтова из московской жизни были поставлены на сцене какого-нибудь домашнего театра.

А доживи Катенька Сушкова до их публикации, и она бы опознала среди персонажей «Странного человека» своих родственников, притом самых ближайших. Родители Екатерины Александровны, как и родители Владимира Арбенина, расстались со скандалом, не разведясь официально, еще в то время, когда та была совсем маленькой. И хотя истинных причин никто не знал, слухи на сей счет ходили самые соблазнительные. Девочку у «плохой» матери отец отобрал, передав «на воспитание» сначала деду в Симбирск, где тот губернаторствовал, а когда чуток подросла, привез в Москву, навязав заботу о ней замужней сестре. К отцу Екатерина Александровна была равнодушна, тетку терпеть не могла, а страдалицу-мать, с которой ей было запрещено даже переписываться, боготворила.

В мемуарных «Записках» Екатерина Сушкова описывает свое детство в самых мрачных тонах. Дескать, интересы ее родственников были столь «приземленными», что никто ее не понимал. В действительности родственники у мисс Блэк-айз были разные. Симбирская бабушка, Мария Васильевна (урожденная Храповницкая), почти профессиональная переводчица, чей талант отмечала даже Екатерина II. И переводила симбирская губернаторша не только беллетристику, но и вещи серьезные: «Потерянный рай» Мильтона с английского, а с русского на французский «Чесменский бой» Хераскова. Незаурядным человеком был и младший брат ее отца, Николай Васильевич Сушков. Воспитанник Московского благородного пансиона, он написал его историю. Сушков же издавал сборник «Раут», знаменитый тем, что Федор Тютчев публиковал там стихи еще в 1851 году.