Читаем Горящий человек полностью

— Не нужно ли тебе чего-нибудь? Еды или питья? Она снова оглядела меня лихорадочно горящими глазами.

— Отроду не видела такого странного дома. Нет, дитя. Все, что мне нужно, это открытое небо да мой лес, а этого я не получу ни от тебя, ни от кого другого. Зато я твоему отцу нужна, и голодом он меня морить не станет.

Колдунья повернулась ко мне спиной и опять ушла в угол, волоча за собой цепи. Я поднялась наверх с больной головой: разные мысли — взволнованные, горестные и испуганные — бились в ней, как птицы в запертой комнате:

* * *

Месяц маррис сменился аврелем, а отчим все держал колдунью в заточении. Чего бы он ни хотел от нее, она явно на это не соглашалась. Я часто бывала у нее, но она, хотя и была добра по-своему, говорила со мной только о пустяках. Спрашивала, 'был ли поутру заморозок и какие птицы, пели на деревьях — ведь в своем каменном мешке она была отрезана от мира.

Не знаю, почему меня так тянуло к ней. Мне, наверное, казалось, что она владеет ключами от многих тайн — а тайнами для меня были и безумие отчима, и горе моей матери, и мои растущие страхи за свое новообретенное счастье.

Хотя отчим кормил ее исправно, как она и предвидела, и не позволял дурно с ней обращаться, колдунья худела день ото дня, и темные круги легли у нее под глазами, как кровоподтеки. Она тосковала по воле и чахла, как дикий зверь в клетке. Мне больно было видеть ее, как будто это меня лишили свободы. Каждый раз я находила ее все более слабой и истощенной, и мне вспоминались последние страшные дни моей матери. Выходя из темниц, я всегда искала тихого места, где могла выплакаться. Даже краденые часы с Телларином не облегчали моей грусти.

Я возненавидела бы отчима, если бы он сам не чах день ото дня, словно заточенный в зеркальном подобии сырой колдуньиной тюрьмы. Каким бы ни был вопрос, на который отчим желал получить ответ, он мучил Сулиса так, что этот честный человек лишил женщину свободы, а себя — сна. До самого рассвета он читал, писал или говорил сам с собой в порыве исступления. Я боялась, что этот вопрос в конце концов уморит и его, и колдунью.

Когда я один-единственный раз набралась мужества и спросила отчима, за что он держит колдунью в тюрьме, он посмотрел поверх моей головы на небо, как будто оно внезапно окрасилось в новый цвет, и сказал:

— В этом месте слишком много дверей, девочка. Открываешь одну, потому другую и оказываешься в том же месте, откуда вышел. Я не могу найти дорогу.

Если это был ответ, для меня он смысла не имел.

* * *

Я предложила колдунье смерть, а она взамен предсказала мне судьбу.

Часовые на стенах Внутреннего Двора прокричали полночь, когда я поднялась. Легла я уже давно, но сон не шел ко мне. Я завернулась в самый плотный свой плащ и выскользнула за дверь. Из комнат отчима слышался его голос — он говорил, как будто с гостем, и мне стало горько, потому что я знала, что он там один.

В этот час темницы караулил лишь один старый, покалеченный солдат — он крепко спал и даже не шелохнулся, когда я прошла мимо. Факел на стене почти догорел, и я не сразу разглядела колдунью во мраке. Я хотела позвать ее, но не знала как. Мне казалось, что громада спящего замка давит на меня.

Наконец тяжелые цепи брякнули.

— Это ты, дочка? — устало спросила она, встала и подошла ко мне. Даже при этом слабом свете она казалась уми рающей. Моя рука потянулась к мешочку на шее. Я помолилась про себя, коснувшись своего золотого Древа, а потом нащупала ту, другую вещь, которую носила при себе с той ночи, когда умерла мать. Мне померещилось, что коготь светится сам по себе, независимо от тусклого света факела. Я протянула его сквозь решетку.

Колдунья, подняв бровь, взяла его у меня, положила на ладонь и печально улыбнулась.

— Отравленный совиный коготь. Очень кстати. Для кого же он — для моих тюремщиков или для меня?

Я беспомощно пожала плечами:

— Ты ведь хочешь быть свободной?

— Но не таким путем, дочка. Во всяком случае, не теперь. Я, собственно, уже сдалась — вернее, заключила сделку. Я дам твоему отчиму то, чего он хочет, в обмен на мою свободу. Я должна увидеть небо еще раз. — И она вернула мне коготь.

Я смотрела на нее, и потребность знать больше одолевала меня, как тошнота.

— Почему ты не хочешь сказать, как тебя зовут?

Та же печальная улыбка.

— Потому что свое настоящее имя я не называю никому, а любое другое было бы ложью.

— Тогда солги.

— Странный дом! Хорошо. На севере меня зовут Валада.

Я попробовала имя на язык.

— Валада. Значит, теперь он освободит тебя?

— Да, если мы оба выполним свою часть договора.

— Что это за договор?

— Скверный. — Она посмотрела мне в глаза. — Не надо тебе знать об этом. Кто-то непременно умрет — я это вижу так же ясно, как твое лицо в окошке.

Сердце у меня в груди обратилось в холодный камень.

— Умрет? Но кто?

У нее было усталое лицо, и я видела, как ей трудно стоять под тяжестью оков.

— Не знаю. Я и так уже сказала тебе лишнее, дочка, — это от слабости. Не твое это дело.