Читаем Экипаж. Команда полностью

– Кому-то должно было повезти. Это же марксизм, – спокойно ответил опер, в глубине души уже предвкушая, какую проставу он затребует с уральских горцев. Одними пельменями уж точно не отделаются. Хотя, если честно, то от миски пельменей, да со сметаной, он бы сейчас не отказался. Это тебе не бесплатная шаверма в забегаловке напротив…

…Странная штука – три битых часа в кабинете Андреева на Нестерова орали, топали ногами, махали кулаками и кулачонками, уговаривали, угрожали, а приди кому в голову вести стенограмму с этих посиделок, то весь ее пересказ занял бы какую-то парочку вшивых абзацев. В частности, она (стенограмма) могла бы выглядеть примерно так:

ОН: А я не хочу увольняться – я, может, родину люблю.

ОНИ: Не хочешь по-хорошему, мы тогда… мы тогда… мы, знаешь, что с тобой сделаем?

ОН: Что?

ОНИ: Мы тебя по-плохому уволим.

ОН: А попробуйте. Чем черт не шутит – может, у вас и получится!

ОНИ: Так мы ж не хотим тебе зла. И себе не хотим тоже. Потому и говорим – увольняйся ты, ради бога, не дай взять греха на душу.

ОН: А я не хочу увольняться. С какой, собственно, стати? Я, может, работу свою люблю.

ОНИ: Ну все, тогда мы тебе такое!..

ОН: А давайте, попробуйте… Если сможете…

Когда силы и с той и с другой стороны окончательно иссякли, было принято единственно приемлемое в данном случае решение – в понедельник начать служебную проверку в отношении старшего смены наружного наблюдения подполковника милиции Александра Сергеевича Нестерова. Последний поблагодарил собравшихся за радушный прием, а также особо отметил соломонову мудрость, коей блеснул представитель кадрового аппарата, после чего сделал книксен и ушел, хлопнув дверью так, что со стены в кабинете Андреева сорвался портрет президента.

Уже на лестнице бригадира нагнал Нечаев.

– Саша, подожди!

– Василь Петрович, я вас очень прошу – давайте прервемся на сегодня. Я устал, как скотина. Особенно в районе нёба и гортани.

– У меня к тебе только два вопроса. Первый: хотя бы мне ты можешь объяснить, как так вышло, что твои «грузчики», будучи выходными, затеяли драку с объектом, которого за полчаса до этого потеряли два штатных сменных наряда?

– Вам, Василь Петрович, объяснить могу – честное слово, случайно. Был бы крест на теле – перекрестился бы, не побоялся. А второй вопрос?

– Ты в курсе, что в это же самое время на соседней улице погиб Ташкент?

– Да вы что? Правда? А как он погиб?

– Представь себе – его задавили машиной.

– Надо же, – покачал головой Нестеров. – Бывают же в жизни такие роковые совпадения. Что ж… Не могу сказать, что я шибко расстроен этим известием… Теперь я могу идти? Меня в дежурке пацаны ждут.

– Иди. Кстати, я вечером составлял наряд – в понедельник ваша смена заступает с восьми утра.

– Здрасте-приехали. В понедельник с утра в отношении меня начинается служебная проверка, следовательно, с этого момента я должен быть отстранен от оперативной работы.

– Ага, размечтался. А работать за тебя… Как тебя сейчас Шлемин назвал? Мамонтом?… Пахать за тебя, за мамонта, кто будет?… Во-во… Так что иди отдыхай, и чтоб в понедельник твои без опозданий – в Гатчину поедете.

– Вас понял. Эх, Василь Петрович, лучше быть старым, выжившим из ума мамонтом, чем молодым и бодрым, но козлом. Так Шлемину и передайте… Хотя нет, не надо, я ему сам об этом при случае скажу.

Нестеров спустился в дежурку, с трудом растолкал уснувших здесь же, прямо на стульях, ребят и вышел с ними на улицу, где уже почти светало. Завидев их, со скамеечки во дворе поднялась Полина. Она подошла к своим и первым делом сказала:

– Мальчишки, вы только не смотрите на меня сейчас, ладно? Я, наверное, вся опухшая, красная, да и тушь, скорее всего, растеклась.

– Да у нас у самих рожи не лучше, – улыбнулся Нестеров. – Держи, наведешь марафет и станешь краше прежнего, – с этими словами он протянул Ольховской сумочку, которую та забыла в машине.

– Спасибо, Александр Сергеевич. Как у вас все прошло?… Увольняют?

– Ну это мы еще поглядим, кто кого уволит. Чего улыбаешься? Не веришь мне, своему боевому командиру не веришь?

– Верю, – ответила Полина и подошла к Козыреву – Паша! Как ты себя чувствуешь? Тебе очень больно?

– Да ничего, терпимо, – немного смущаясь таким проявлением заботы, ответствовал Козырев. – А что?

– Помнишь, как ты на стрельбах проиграл мне желание?