Читаем Долгое падение полностью

Во время войны он служил полицейским-резервистом – в его обязанности в основном входило расхаживать здесь и там, возвышаясь над остальными людьми. В то время для него это многое значило. Мистер Уотт любит власть и любит находиться рядом со власть имущими. Он любит респектабельность и любит находиться рядом с респектабельными людьми. Но больше всего он любит находиться рядом со власть имущими, респектабельными людьми.

Питер Мануэль из совершенно другого фильма. Его фильм был бы европейским, черно-белым, снятым Клузо[5] или Мельвилем[6], отпечатанным на плохом складе и показанным в артхаусных кинематографах только для взрослой аудитории. В фильме не было бы насилия или крови, это не эпоха пиротехники и потрошения на экранах, но в подобных фильмах всегда подразумевается угроза.

Невысокий и крепко сложенный, пяти футов шести дюймов ростом, Мануэль смахивает на грубого, но красивого Роберта Митчема[7]. Ему тридцать лет. У него густые брови, довольно пухлые и чувственные губы. Он смазывает волосы бриллиантином, зачесывая их назад с квадратного лица, разделяя гребнем на толстые блестящие пряди, похожие на масляную лакрицу. Он сердито смотрит из-под низко нависших бровей; его внезапная улыбка редка и всегда желанна – возможно, потому, что успокаивает: ничего плохого все-таки не случится. Люди часто замечают элегантность его одежды, и он уверен, что производит впечатление на женщин. Когда его судят, он всегда настаивает на том, чтобы женщинам разрешали быть присяжными.

Уотт и Даудолл отодвигают стулья и садятся. К тревоге Уотта, Даудолл снимает пальто. Он собирается остаться, хотя раньше, в его офисе, Уотт ясно дал понять, что хочет побеседовать с Мануэлем наедине. Он думал, они договорились, но теперь понимает: ответ Даудолла не был окончательным. «Может, ты и сидел в тюрьме, Билл, но ты не очень знаешь этих людей». Даудолл был на грани слез. «Некоторые из этих людей, – сказал он, – даже не пытаются быть плохими. Они просто плохие; все, что они делают, – плохо, и если общение с ними не начинается с плохого, оно плохим заканчивается». Уотт – человек слова, он так и сказал, но Даудолл ласково улыбнулся и ответил: «Билл, некоторые из этих людей как будто не из нашего мира. Они запятнаны, сами души их нечисты». Потом он похлопал Уотта по руке, словно сожалея, что ему приходится говорить ребенку такие ужасные вещи.

Даудолл не скрывает, что он католик. У большинства католиков хватает воспитания, чтобы не афишировать свои убеждения в компании людей разных религий, но Даудолл ничего не скрывает. В его офисе не висит распятие, он не похваляется знакомством со священниками или монсеньорами так, как делают некоторые агрессивные католики, но в повседневной беседе косвенно ссылается на души, позор, добро и зло. Уотт считает это довольно эксцентричным.

Уотт (что необычно для этого времени) не религиозный фанатик, но не понимает, почему настолько искушенный в житейских делах человек, как Даудолл, продолжает все время упоминать что-то настолько спорное.

Стоя рядом со столом Мануэля, Даудолл выворачивает наизнанку свое дорогое пальто из верблюжьей шерсти, демонстрируя мерцающую оранжевую шелковую подкладку. Затем складывает пальто пополам и кладет на спинку четвертого стула. Он слегка дрожит. Это на него не похоже. Уотту не нужно, чтобы Даудолл оставался и присматривал за ним. Уотт ведь не дрожит.

Метрдотель принимает их заказ. Даудолл заказывает «Джонни Уокер» и содовую. Уотт заказывает портер с элем для себя и еще один для Мануэля. Он делает это любезно. Мануэль его не благодарит, но слегка кивает, словно говоря: да, это он позволит. Его безмятежность граничит с наглостью. Это впечатляет Уотта, у которого денег больше, чем почти у каждого когда-либо встреченного им человека, и который знает, как благодарность разъедает чувство собственного достоинства. Он впечатлен тем, что Мануэль принимает дар с жестом одновременно царственным и в то же время слегка пренебрежительным. Он гадает, сколько денег уйдет на то, чтобы заполучить револьвер.

Размышляя, Уотт поднимает взгляд и обнаруживает, что Питер Мануэль наблюдает за ним: сигарета свисает с губ, глаза сощурены за тонким плюмажем дыма, змеящегося через лицо. Мануэль вынимает изо рта сигарету, в глаза его закрадывается улыбка. Уотт гадает – не встречались ли они раньше, но вряд ли. Он не узнаёт лицо, но чувствует, что уже каким-то образом знает этого человека.

Торговцы хихикают, осознав, что здесь находится великий Лоренс Даудолл. Но потом замечают Уильяма Уотта – и его тоже узнают по газетам. Их ухмылки скисают. Они шепчутся о серьезных вещах, о печальных вещах, о мерзких слухах насчет Уотта и его дочери.

Уотту нужно выпить. Он ищет взглядом метрдотеля и замечает его за стойкой бара – тот смотрит в сторону.

Даудолл и Мануэль зажигают сигареты: турецкую ручной скрутки из деревянного ящика и короткую «пикадилли» из смятой бумажной пачки. Даудолл курит быстро, нервно. Они избегают смотреть друг другу в глаза.