Читаем «Четвёртая стена» (СИ) полностью

Дин верит ему: Кастиэль до сих пор не привык к оболочке и, наверно, ему требуется чуть больше времени. Дин прикасается к нему, неторопливо и аккуратно, проводит ладонью по всей длине. Большим пальцем обводит головку – раз, другой – и Кастиэль охает, ошеломлённо и мягко. Дин отыскивает местечки, Дин касается чуть заметно, и Кастиэль, прикрывая глаза, неожиданно резко впивается пальцами ему в руку и талию.

Они льнут друг к другу теснее, и между прикосновениями Дин целует его. Кастиэль любит целоваться, и мягко стонет ему в рот, и Дин в ответ целует сильней. Настойчиво и влажно, а руки ангела скользят ему по плечам, путаются в волосах, гладят щёку и шею. Он теперь совсем твёрдый в руках Дина, и бёдра мелко, коротко дёргаются ему навстречу. Дин хочет быть ещё ближе, нет, ему нужно быть ближе.

Кастиэль не возражает, опускается на простыни под напором Дина, и прикосновения обнажённых ног, и гладкое скольжение ладоней – всё это так ново, так странно и так хорошо. Дин крепче вжимается в горячие бёдра и пытается не тереться о мягкую, упругую кожу. Ничего не выходит, ведь чёрт, как же хорошо!.. Похоже, Кастиэль с ним согласен: он соскальзывает руками ему на бёдра и, ухватив, подтягивает чуть выше, чтобы на следующем жёстком движении оказаться ещё тесней.

— Ты хочешь… тебе нравится так? — задыхается Дин.

Кастиэль согласно рычит и притягивает его за шею – крепко и очень настойчиво. Чёрт, их не хватит надолго, но Дин подумает об этом потом, когда ангел не будет льнуть к нему всем телом, нетерпеливо прижимаясь твёрдым членом к его собственному. Это почти неудобно, и заводит до дрожи, и завтра непременно аукнется им, напомнив Дину, что они натворили. Они ловят дыхание друг друга, мягко, близко и так горячо, и Дину нравится, нравится, нравится – как Кас широко распахивает глаза, как вцепляется пальцами ему в бёдра на каждом движении. Как с готовностью раскрывается всякий раз, когда Дин склоняется его целовать.

— Дин… — и мягкая нотка неуверенности сквозит за хриплым стоном его имени.

Но Дин всё чувствует и сам, слышит, насколько тот близко.

— Всё хорошо, всё правильно, давай же, — шепчет он; он хочет видеть это – видеть, как Кастиэль рухнет за край. Хочет ничуть не меньше собственной разрядки.

Кастиэль под ним разбивается вдребезги и низко стонет в оглушительном блаженстве. Мягко, искренне, совершенно раскованно. Дин не отпускает его, продолжает держать, и неожиданно соскальзывает в теплоту чужой спермы. Он в жизни не делал ничего развратнее. Дин стонет, толкается сильней и срывается, крепко вжавшись в бёдра Кастиэля.

Влажный тихий выдох касается его рта, как будто Кастиэль находит всё это неожиданно возбуждающим.

Дин всё ещё приходит в себя, когда Кас целует его, исступлённо и бескомпромиссно. Дин гадает, благодарность это – или намёк, что надо бы повторить, причём прямо сейчас. Хах, ему бы столько энтузиазма. Он абсолютно уверен: ангел его заездит. Но не уверен, что станет возражать.

Дин сползает с него, мокрый, липкий, и да, это круто.

Жизнь такая пошлая.

Клёвая, но всё-таки пошлая.

И тут есть только один разумный выход. Дин поднимается на колени, скользит ладонью по голому предплечью ангела, касается запястья. К лешему. Дин переплетает их пальцы, и Кас смыкает руку, будто собрался вечно не отпускать.

Дин тянет его на себя, целует мягкую, расслабленную линию губ:

— Пойдём, нам нужен душ.

Кастиэль даже не сомневается.

~~~

Дин просыпается от жажды в какой-то неприлично ранний час и, выскользнув из постели, подходит к столу, где с вечера оставил воду.

Там он и обнаруживает Сэма, огромной горестной тенью распластавшегося на столе. Нога в бинтах покоится на выдвинутом стуле.

— Господи, Сэм, сейчас два часа ночи. Какого лешего ты тут сидишь? — но беглый взгляд проясняет часть картины. По меньшей мере три пустых печальных кружки с остатками кофейной гущи по краям выстроились на столе. Кружка в руках Сэма ещё дымится.

Дин устраивается напротив, осторожно спрашивает:

— Почему не хочешь спать?

Сэм в ответ лишь мягко фыркает.

Что ж, причин не так уж много.

Дин выбирает самую очевидную:

— Он что-то с тобой сделал? — требует он.

Мимолётный проблеск паники в лице у Сэма только усиливает подозрения.

— Господи, Сэм…

— Нет, — смутившись, поспешно говорит Сэм. — Дин, он ничего со мной не делал.

— Тогда к чему всё это? — Дин кивает на парад кофейных кружек, который брат явно намерился возглавить.

Сэм вздрагивает.

— Кажется, я сделал глупость, — чуть слышно признаётся он. И не добавляет ни слова.

Вздёрнув бровь, Дин глядит на него.

Сэм отводит взгляд.

Дин хмурится:

— Помнишь наш разговор в самом начале? Насчёт политики честности. Неважно, в какое неловкое или отвратительное дерьмо мы угодим. Чтобы больше не было ни Руби, ни случайного апокалипсиса.

Сэм строит рожу и нехотя кивает:

— Помню.

— Тогда выкладывай, — бросает Дин.

Притянув кружку ближе, Сэм обхватывает её ладонями. А потом вздыхает так, словно сейчас признается в чём-то ужасном.