Читаем Белая свитка полностью

Она не упала. Сомлев, продолжала стоять. Прислонилась только к темной, обгорелой халупе. Ничего не видела. Не понимала, сколько мгновений так прошло. Когда стало светлеть перед глазами, холодный пот выступил на лбу, в висках стучала жестокая боль. Ольга была так слаба, что не могла тронуться с места. Из леса длинной змеей, заполняя овраг, скрываясь в его глубине, двигалась узкая колонна людей в черной одежде. Они несли ружья на ремне, по-военному строго, по-охотничьи свободно и сноровисто. И шли они легко, взметывая ногами глубокий снег, привычные ходить по сугробам. Впереди — осанистый старик. Никаких внешних отличий на нем не было. Так же, как у всех, у него были патронташи, так же висела на плече винтовка со штыком, но во всей его осанке было что-то начальственное.

Ольга смотрела на него, обеими руками держась за грудь. Ей казалось, что выскочит ее сердце, вдруг бурно забившееся. У нее перехватило дыхание. Оно прерывалось. Потом дышала часто, жадно глотая морозный воздух.

Впереди людей, однообразно, солдатски-щеголевато одетых в кожаные куртки, по-стариковски небрежно шел Всеволод Матвеевич Ядринцев.

Воздвиг Господь силу Свою!

Всеволод Матвеевич крикнул мимо Ольги, в деревню:

— Эге! Эге-го!.. Где Беркут?

Ему ответили издалека, от церкви.

— Здесь… Раненого принесли… У школы.

Всеволод Матвеевич повернулся к своим и крикнул по-военному строго:

— Строй взводы!.. а-арш! — И уже подле самой Ольги сказал кому-то в ряды: — Петрунчик… Резервную колонну на площади.

Сам он ускорил шаг, направляясь к школе.

Тот, кого он назвал Петрунчиком, отделился от колонны, заливавшей всю ширину деревенской улицы. Это был высокий человек, очень белокурый, — Ольга сказала бы про него: чухна, — в блестящем на солнце пенсне, без усов и бороды, но, видно, не молодой. Прямой, как жердь, вытянутый, точно аршин проглотивший, он, повернулся к колонне и по-офицерски отчетливо скомандовал:

— Первая рота! Сомкни колонну!

Сложил руки рупором и крикнул в лес:

— Матвеич… прика-зал!.. Резервную колонну!.. По первому батальону!

Село наполнялось черными кожаными людьми, сапожным мерным по снегу скрипом, манерочным позвякиванием на поясах, запахом кожи, махорки и пота, терпким, бодрящим запахом смело идущей пехотной колонны.

Ольга побежала, обгоняя солдат, к школе, где лежал раненый Беркут.

36

Атамана Беркута по его приказу вынесли на школьное крыльцо.

— Все одно… умру… Знаю… На воздухе хочу… Бога видеть, — сказал он. — Положите к лесу лицом… Хочу на лес смотреть.

Легко раненые партизаны, мальчики толпились подле. От церкви прибежал Владимир. Пришел Феопен с перевязанною рукою.

— А… Владимир… Вот что, дружок… Пошли-ка за батюшкой… А сам… собери, кто петь может… Умирать… так с музыкой… Эх! Жалко, музыки нет… «И громче музыка… играй победу…» — слабо пропел раненый через силу.

Вдруг весь скривившись от боли, — он был ранен двумя пулями и осколком в живот, — Беркут приподнялся на локте. На его сером лице с обострившимся носом заиграла счастливая улыбка. Он глазами смотрел, ухом ловил военные звуки выстраивавшихся на селе батальонов. Там не по-партизански вольно, а по-солдатски точно звучали команды.

— Р-ро-тта… ой… Р-ра-вняйсь…

Чей-то высокий голос над всеми голосами, точно плывя поверху, пропел:

— Первый батальон! Поротно в две линии стройся!..

И сейчас же раздались короткие выкрики команд:

— Рота, правое плечо вперед…

— Рота, равнение направо…

Эти команды, казалось, заглушали все продолжавшийся треск винтовок, пулеметные трели, грохот орудий, треск ломающегося леса. Они точно отодвинули шум боя дальше.

Беркут снова уже не пропел, а скорее простонал:

«И громче музыка… Играй победу». Видать Тмутараканскую выучку.

Через расступившуюся толпу к нему подошел Ядринцев.

Беркут протянул большую, уже полумертвую, белую руку. Он лежал на спине.

— Поспел… Сева… На выстрелы. По-нашему, по-офицерски… Спасибо… Бери проводников… Прямо… змейками в лес… Поспеешь… Сколько привел?

— Три батальона, полных.

— Людей сколько?

— Две тысячи сто… Старые солдаты… Кавалеры.

— Тебе сдаю команду… И Боровое тебе…

— Поживешь еще, Беркут.

— Нет… Знаю уж… Конец… Ну, с Богом… Батарею возьмешь… Она уйти не может. За Кабанью гать забралась… А наши… а наши Кабанью гать подорвали… С Богом… Дай я тебя перекрещу… милый…

Несколько мгновений после ухода Ядринцева Беркут лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Он, видимо, сильно страдал. Смерть приближалась.

— Владимир… — тихо прошептал он. — Песенники собрались?

— Атаман…

— Ничего… Немного… Умирать… с музыкой… Пойте мою… любимую.

Кто-то из песенников с перевязанной окровавленной тряпкой головою испуганно прошептал:

— Хорошо ли оно петь-то? Помирает атаман.

Беркут открыл глаза и повел головой.

— Не сомневайся, братец… Пой… — прошептал он. Он увидал Феопена. — Пусти октаву… Феопен…

— Начинай, Владимир Всеволодович, — подтолкнул Владимира Феопен.

Шесть голосов не слишком стройно запели любимую атаманскую песню.